Чудовище

Название: Чудовище
Автор: Ристе
Бета: Erno, PaleFire
Размер: миди, 4086 слов
Пейринг/Персонажи: Вуглускр/Мышь
Категория: гет
Жанр: драма, ангст
Рейтинг: NC-21
Предупреждения: Фурри!AU. Графическое описание секса. Ненормативная лексика. Психологическое насилие, семейное насилие. ОБВМ мыши.
Краткое содержание: Вуглускребёт мышь. Как они вообще дошли до жизни такой?

Пролог. Praesens

Ключи звякнули в прихожей. Так буднично, так обычно упал этот звук в тишине квартиры — и не могло произойти по-другому, как бы ни теплилась надежда на это в тайном закоулке души. Ключи — на столик (закалённое стекло, алюминиевые ножки, всё вместе отзывается в пустоте прихожей эхом — болезненно громким звуком), затем — щелчки замков на двери и наконец несколько рваных, шаркающих звуков: он разувается.
Мышка нервно дёргает круглым ухом, покусывает губу. Хорошая штука татуаж, не то, что помада: помаду она обкусала бы уже давно. Судорожный вздох. Пригладить волосы, поправить платье и, главное, как-нибудь сесть, чтобы не виден был хвост, подрагивающий от страха. Он, конечно, почует страх. Он, конечно, её накажет. Но, возможно, не сразу. Возможно, он будет с ней нежен — хотя бы немного. Хотя бы несколько мгновений…
Мышка прислушивается. Он разделся, прошёл в ванную — хороший знак. У него сегодня прекрасное настроение. Мышка погружается в раздумья — улыбаясь робко, одними уголками рта. Не спровоцировать, не дать ему превратиться в чудовище — и всё будет хорошо, он будет нежен, ведь он умеет…
…Она так глубоко погружается в свои мысли, что упускает этот момент: открылась дверь, не рывком, но всё же резко, и на фоне ярко освещённого коридора на пороге комнаты нарисовался до боли знакомый силуэт. Высокий, широкоплечий, властный. Попав однажды в его власть, не сбежать. Мышка давно уже не поднимала на него глаза — он не любит этого, может ударить, — и вдруг поймала себя на мысли, что плохо помнит его в лицо. Это излишнее, это не нужно. Если зажмуриться, удастся представить себе красавца, возможно, даже мыша. Ерунда, она знает, что он не мыш, но иногда легче спасаться своими фантазиями. Так жить становится проще, даже приятнее…

— Здравствуй. Ты мне не рада?

Слова падают, словно удары. Она пропустила момент, когда нужно было начать разговор. Робкая улыбка — попытка спасти ситуацию и — о чудо! — удачная. Не ударил, не закричал. Она смотрит на его силуэт украдкой, снизу вверх, краем глаз, не упуская ни малейшего движения, а он подходит, кладёт тяжёлую руку ей на плечо, другой рукой — одним пальцем — приподнимая за подбородок её мордочку.

— Глупая, глупая мышь, — усмехается он. — Поворачивайся.

Она покорно встаёт на колени и отводит в сторону хвост. Его крепкие, грубые руки обхватывают её талию; она чувствует длинные когти, сквозь тонкое платье и короткую бурую шёрстку эти когти царапают кожу. На платье будут затяжки, а то и вовсе дырки; не беда, он ей купит ещё…

Он…
Ей…
Купит…
Купит, купит, купит…
Ещё-о-о!
— Ещё-о-о-о-о!!!
На её глазах выступают слёзы, из глотки вырывается стон — неподдельный, высокий писк: ему нравится это, но ей редко удаётся сыграть натуральный оргазм. Проще — отвлечься на что-нибудь, на какую-нибудь ерунду, и тогда тело сделает всё само. Однажды пересчитывала ворсинки в ковре; в другой раз — представляла себе лабиринт в переплетении нитей обивки дивана; да всё уже не упомнить, сейчас вот платье — далось ей это платье!

Не вынимая члена, он идёт на второй заход. В его действиях нет ни намёка на нежность и ласку, как будто бы Мышка — не живая девушка в его лапах, а кукла, игрушка. Он двигается рывками, толкает в неё член — глубже, глубже, чтобы она стонала, чтобы пищала, чтобы плакала, дёргая маленьким розовым носиком в такт его движениям. Он делает это с ней всякий раз, когда хочет, и никогда не спрашивает, хочет ли она. Ему в голову не приходит, что она может чего-либо не хотеть.

Возможно, что он любит её.

Возможно.

В конце концов, откуда ей знать, что такое любовь?

Часть 1. Plusquamperfectum

Мышку приучали к покорности с детства. Самым большим пороком в её семье считалось свободомыслие; под ним Мама Мышь подразумевала всё, что не совпадало с её волей. Папа Мышик был тихим, болезненным и добрым; Мышка помнила его с трудом. Братья Мышон, Мышец, Мышак и Мышарь разбежались из дома, едва им исполнилось шестнадцать, и Мышка с сёстрами тоже надеялись, что скоро обзаведутся собственным гнездом. Мама Мышь говорила о сыновьях с презрением: послушать её, так они до смерти должны были плясать под её дудку. Мышка завидовала им и мечтала, что скоро станет свободной…

Но она не умела быть свободной.

В один из вечеров в городском парке — после учёбы она любила посидеть на скамейке с книжкой, ведь дома такой роскоши ей позволено не будет, — рядом с ней присел незнакомец в тёмных очках и застёгнутом наглухо, несмотря на тёплый майский вечер, пальто. На нём были ещё и кожаные перчатки, и широкополая шляпа — один в один шпион из газетных карикатур! Мышка, краем глаза оглядев незнакомца, тихо хихикнула. Его длинный нос, похожий слегка на крысиный, чуть дёрнулся.

— Вы весёлая барышня, я смотрю.

Его голос её покорил: глубокий, низкий, он не был похож ни на что. «Так должна была звучать флейта легендарного Дудочника», — подумалось ей. От голоса веяло силой, опасностью и обещанием чего-то запредельно прекрасного.

Мышка смутилась, закрыла книгу, пошла — почти побежала! — домой. Дома громогласная Мама Мышь немедленно её отчитала за позднее возвращение и немедленно нагрузила работой по дому, так что впечатления от незнакомца отошли на задний план.

Она увидела его снова, несколько дней спустя. Он стоял напротив выхода из колледжа, где училась Мышка, и вертел в руках алый цветок. Мышка увидела его — и застыла: хотела развернуться, убежать, уйти задним ходом, дворами… Но не решилась, так и стояла на ступеньках, пока кто-то, выходящий, её не толкнул, бурча недовольно. Она ахнула, обернулась, извинилась, — а когда перевела взгляд обратно, то никого уже не было, и только несколько алых лепестков лежали на асфальте доказательством: не померещилось, он был здесь. Он здесь был. Здесь — был — Он.

Теперь её мысли были крепко заняты таинственным незнакомцем. В её жизни появилась маленькая тайна, отдушина, которой она не делилась ни с кем. Внешне всё шло как прежде: скромная, робкая, не открывающая рта без приказа, глазки в пол, умница-Мышка. И только между тетрадных листов постепенно прибавлялись алые гвоздичные лепестки, которые Он ей оставлял всякий раз перед тем, как исчезнуть.

Однажды, выйдя из колледжа, Мышка увидела знакомый лепесток. Подошла. Подняла. В нескольких шагах впереди лежал второй; затем — третий. Она шла по этому следу, а он привёл её в парк, к той самой скамейке, с которой всё началось. На скамейке лежала изрядно ощипанная гвоздика с лепестками алыми, как кровь. Под цветком белела записка. Мышка, задыхаясь от волнения, развернула листок бумаги и прочитала:

«Прекрасная Незнакомка! В твоих силах предотвратить ужасное преступление. Дело в том, что планируется похищение одной невероятно красивой мыши. Но, возможно, мышь окажется достаточно смелой, чтобы пойти в мой дом по доброй воле. Весь мир будет у твоих ног. Ты не будешь ни в чём нуждаться. Ты не будешь никому ничего должна. И взамен тебе придётся всего лишь доставлять радость моему сердцу. Тебе, возможно, покажется, что это неравноценный обмен, но нет. Я знаю, что я богат и у меня есть связи, но я, увы, отнюдь не Прекрасный Принц и никогда в него не превращусь. Если ты сможешь меня полюбить, ты будешь счастлива. Если ты боишься или не хочешь ответить мне согласием, выброси в урну этот несчастный цветок. Он уже достаточно настрадался сегодня. Если же ты готова пойти со мной, то выходи с этим цветком в руках в восточные ворота парка. Там тебя будет ждать белый лимузин. Встанешь возле него и постучишь цветком по капоту. Тебя отвезут в моё скромное жилище. Не сомневаюсь, что ты сделаешь правильный выбор.
Твой В».

Первая мысль была, конечно же, «Что скажет мама?!».
Вторая мысль: «Так какой же выбор правильный? Почему он не написал яснее?».
И — третья, окончательная мысль: «Вот он, твой шанс! Вперёд, не упускай!».

Мышку смущало, что в записке её называли красавицей. Мышка не считала, что была особенно красива, хотя ей часто доводилось об этом слышать. Красавицей её звали в школе; красавицей называли соседи, особенно — соседки. Мышка считала, что они говорили так, чтобы порадовать Маму Мышь: мол, вот какие у той детки красивые! Мама никогда не называла Мышку не то что красивой, а иначе, чем «лахудрой» и «малявкой». Причём если «лахудрой» она обзывалась, когда сердилась, то «малявка» в её устах было ласковым словом. Естественно, ни о каких конкурсах красоты не могло быть и речи, хотя учительница в школе как-то раз предлагала Мышке попробовать себя в роли модели. Мышка так расстроилась, что расплакалась тогда, и многих трудов стоило убедить её, что её не разыгрывают и над ней не издеваются…

…и вот — белый лимузин.
Наверное, ничего роскошнее и прекраснее, чем белый лимузин, не придумала ни одна из цивилизаций. Мышка даже не мечтала прокатиться на таком, даже на собственной свадьбе — конечно же, она часто фантазировала, какой может быть её свадьба, но даже в самых смелых мечтах там не было лимузина. А теперь она касается гвоздикой капота — и распахивается дверь, и из дверей выходит, в чёрно-белой ливрее, степенный крыс в годах, и чопорно подаёт ей руку и закрывает за ней дверь. И вот она — одна в огромном салоне, в неуместно простецком платье из цветастого ситца, и в таком виде она едет в неизвестность, и надеется только на то, что ей не придётся возвращаться домой к маме и оправдываться за своё опоздание.

«Лишь бы всё это не оказалось ошибкой», — думала она. Тогда ей казалось, что ничего не может быть хуже: простите, мол, обознался, перепутал с другой… Ей было трудно, так трудно поверить, что кто-то мог остановить свой выбор на ней.

* * *
Таинственный «В.» жил не в особняке, как ей уже было представилось, а в квартире. Но в какой квартире! В центре города, в старинном доме — с такими высокими потолками, что легко можно было каждую комнату поделить на привычные две; с лепниной под потолком; с двойными, распахивающимися дверями, ручки которых сверкали начищенной бронзой… В квартиру, помимо лифта, вела широкая лестница с удобными маленькими ступеньками, с коваными перилами, с ковровой дорожкой, как в театре. Квартира занимала весь второй этаж и казалась Мышке, выросшей в коммунальной комнате, просто бесконечной. Мышка забывала дышать, а её и без того круглые глаза, казалось, от удивления вот-вот выскочат из глазниц.

Крыс в ливрее молча проводил её в конец этой квартиры, к самой дальней двери, и постучал бронзовым молоточком. Всё это выглядело, словно в каком-нибудь кинофильме. Мышка не знала, как себя вести, ей было так неловко, что хотелось убежать, но она не осмеливалась.

— Войдите.

Всё тот же властный, сильный, глубокий голос. Мышка не ошиблась, это был тот самый «В». и она зачем-то понадобилась ему — теперь, увидев роскошь его квартиры, Мышка засомневалась в том, зачем именно. Если в лимузине ей смутно мечталось о роскошной свадьбе, о белой пене кружев на свадебном платье, то теперь она скорее видела себя горничной с метёлочкой в руках, в дурацком белом передничке поверх чёрного платья.

Опять уйдя в свои мысли, Мышка и не заметила, что дворецкий распахнул двери и она застыла на пороге комнаты, уткнувшись взглядом в глубокий мягкий ворс ковра на полу.

— Ну, что же ты стоишь? Подойди сюда, прелестная мышь, — сказал В. — Как тебя зовут?
— Мышка, — прошептала она, сделав робкий шаг и позволив дверям закрыться у неё за спиной.
— Мышка, — повторил он. И всё. Другие часто смеялись, что имя банальное, что каждую вторую мышь зовут Мышка, и она уже стеснялась своего имени, но сейчас ей, впервые за долгое время, перестало быть неловко.

— Посмотри на меня.
Это прозвучало как приказ, и она не посмела ослушаться.
Он стоял у стола — у большого, тяжёлого даже на вид, стола из какого-то тёмного дерева. Мышка прежде видела подобные столы только в кино да в новостях, если показывали президента и других высоких чиновников. У простых смертных не бывает таких столов. Не бывает таких квартир с анфиладами комнат. Не бывает дворецких и лимузинов. Боже пушистый, что же она здесь делает.
— На меня. Смотри на меня.
Она отвела наконец взгляд от стола и, замирая, посмотрела на хозяина.

Он был не стар, но и не молод: ей он годился не то в отцы, не то в старшие братья. Он был из грызунов, но точнее она не сказала бы: точно не мыш и не крыс, но явно какой-то родственник крысам, возможно — заокеанский. Мышка не так хорошо училась в школе, чтобы знать все виды фурри на планете. В любом случае, он выглядел привлекательным и отталкивающим одновременно, отвратительно чужой во всём — и при этом не настолько чужой, чтобы она могла воспринимать эту инаковость спокойно.
У него был слишком большой, слишком горбатый нос. Высокий рост — и некрасивая сутулость. Длинные пальцы с крепкими когтями — но слишком узловатые пальцы, слишком тёмные когти… Густые вибриссы — но по-дурацки торчащие в разные стороны. И так во всём. Любое его достоинство, казалось, содержит в себе и недостаток. Он был воплощённым противоречием, и Мышка рассматривала его, как причудливый экспонат, забыв о приличиях.

— Довольно.
Голос прозвучал так неожиданно, что Мышка вздрогнула и съёжилась, прижав ушки к затылку. Она немедленно опустила взгляд и прошептала:
— Простите…
Он обошёл стол и приблизился к ней вплотную. Она почувствовала его запах: запах дорогого одеколона смешивался с приглушённым, но невыводимым ароматом самца. Она ощутила его руки, сжавшие её плечи.
— Я напишу твоей матери, Мышка. Тебя не будут искать. Отныне ты живёшь здесь, ты поняла?
Она кивнула, не веря своему счастью.
— Если ты не будешь меня огорчать, — продолжил он, — ты будешь здесь полной хозяйкой в моё отсутствие. Ты никогда ни в чём не будешь нуждаться. Ты понимаешь это?
Она опять кивнула.
— Скажи вслух.
— Я буду жить и радовать вас… Хозяин. Простите, но я даже не знаю вашего имени!

Он отстранился на шаг, пробежался опять по её застывшей, напряжённой фигуре, как будто оценивая.
— А ты хороша, — усмехнулся он. — Меня зовут Вуглускр, но ты — не при посторонних! — можешь называть меня Ву.
Имя звучало непривычно, иноземно. Мышке казалось, что всё вокруг — не по-настоящему, что всё это игра или сон — или откроются двери и появится телекамера шоу-розыгрыша.

— Итак, ты согласна?
— Да!

Сердце билось так, что Мышка боялась задохнуться. Разве могла она ответить ему иначе?

Часть вторая. Modus Conjunctivus

Если бы Мышка знала, с чем ей придётся столкнуться, она бежала бы от той встречи в парке изо всех сил. Она не тронула бы ту ощипанную гвоздику, она бы заявила в полицию, что её настойчиво преследуют, и всё было бы иначе…

Или нет?

Противоречивость Вуглускра не ограничивалась его внешностью. Таков был его характер: непредсказуемый, не подчиняющийся скромным представлениям Мышки о семейной жизни. Вуглускр сдерживал себя на работе — он занимал крупный пост в Министерстве, и его там ценили за цепкий ум, напор и целеустремлённость. Но если на работе что-нибудь шло не так, то дома доставалось бедной Мышке. Он мог орать на неё. Мог делать это несколько часов, не повторяясь в выражениях ни разу, не прибегая к площадной брани, но делал это так, что Мышке хотелось сгореть от стыда и не жить. Все мамины придирки в такие минуты казались ей верхом любви и заботы. После первой подобной сцены Мышка была так шокирована, что молча выслушала полчаса его брани. А он хлопнул дверью и явился несколько часов спустя с огромным букетом и огромной коробкой конфет. Мышка любила конфеты и знаки внимания, и, конечно же, Вуглускр был прощён. Но после второго раза, когда Мышка ожидала, что всё пройдёт так же: с цветами и конфетами, Вуглускр как ни в чём не бывало разделся и завалился спать. Ах да, завалился спать, заперев изнутри на ключ спальню, так что Мышке пришлось довольствоваться диванчиком в гостиной, и наутро у неё всё болело, как будто её кто-то бил. Она затаила обиду, и когда несколько недель спустя Вуглускр взялся спускать на неё пар в третий раз, она дерзко подняла глаза и огрызнулась в ответ.

Это она сделала напрасно.

Она потом мечтала, чтобы время вернулось назад, чтобы ей никогда больше в голову не пришло возражать ему. Она жалела, что открыла рот. Она жалела обо всём на свете, потому что тогда он впервые поднял на неё руку.

Это было даже не столько больно, сколько очень страшно. Она впервые видела фурри, который потерял сапиентный облик и превратился в двуногое животное. Он рычал невнятно, его когти рвали на ней одежду, оставляя кровавые царапины, несмотря на густой подшёрсток. Он ударил её по лицу, потом прижал к стене, впечатав в неё затылком, потом — она ещё пыталась отбиваться — сжал её запястья с такой силой, что ей показалось: сейчас сломает. Не сломал, просто держал, прижимая к стене, распиная на ней, навалившись всем телом; его дыхание было частым и хриплым, и он сипел ей в ухо: «Никогда. Не смей. Мне. Перечить. Никогда!»

Она, конечно, плакала — уже потом, когда он, развернувшись, ушёл. Но страшно было даже не это, а чувство вины за всё, что случилось с ней. Разве не видела она, каким он был? Разве не должна была уйти ещё после первого раза? И если она осталась жить с ним, разве не она была виновата во всём, что с ней происходит? У неё был один ответ: виновата. Виновата сама, и никто не помог бы ей.

Следующий раз был, нужно признать, нескоро, но, памятуя о его ярости, Мышка молча стерпела все упрёки, а когда он наконец выдохся и уснул, тихо взяла свою сумочку и отправилась посреди ночи домой, к маме.

Она шла через город несколько часов: пешком, трамваи ночью не ходили, а брать машину она побоялась, да и не хотела лишний раз пользоваться его деньгами. Она дошла к утру, открыла дверь квартиры старым ключом, а вот в комнату уже попасть не смогла: ключ не подошёл. Да и дверь стояла новая, дорогая. У её матери никогда не нашлось бы денег на подобную дверь.

Не зная, что и думать, Мышка села на общей кухне, поставила чайник. Её чашка — надколотая дешёвая керамика — всё ещё была на сушилке. На звук свистящего чайника, хоть Мышка и выключила его очень быстро, щёлкнул замок на какой-то из комнатных дверей, и послышались шаги, чуть шаркавшие в мягких домашних тапочках. Заспанная, со старомодным чепчиком на голове и в длинной белой ситцевой ночнушке в цветочек, на пороге кухни нарисовалась Мама Мышь.

— Что ты здесь делаешь? Откуда ты здесь взялась? — вместо приветствия заявила она.
— Я вернулась домой, мама, — ответила Мышка.
— Не дури. Твой дом — с господином Ву, дай Мышебоже долгих лет ему и здоровья, благодетелю нашему!
— Мама, ты не знаешь…
— И знать не хочу! Вот дура же, такое счастье нашла и хочет всю жизнь под откос пустить, и свою, и нашу! Хорошо, что он меня предупредил, что ты можешь подобное отчебучить. Сейчас я позвоню куда следует, давай, дуй свой чай и проваливай куда положено! И не смей обижать господина Ву! Я не знаю, что он в тебе нашёл, но благодари Небо за то, что он выбрал именно тебя, дурищу несусветную! Ты ему пятки лизать должна и не выделываться! И чему я только тебя учила! Ты же ничего из себя не представляешь, ты без него никто и ничто, ты сама по себе ни на что не способна!

В этих словах была доля правды. Мышка бросила колледж, оставшись жить у Вуглускра. Не то чтобы он ей запрещал — нет, «что ты, Мышка, делай, что хочешь», — просто не было особой причины учиться, тем более на учительницу начальных классов, как Мышка. Девушки замминистров не работают в школе, это же очевидно. Девушки замминистров читают журналы мод и следят за собой. Мышке хотелось пожить не так, как она привыкла до этого — в толчее, в тесноте, под визгливые крики матери, бесконечные перепалки братьев и сестёр… Ей нравилась его огромная квартира, такая светлая, такая просторная, что иногда пустота этих комнат немного пугала; ей нравилось не делать уборку самой, а поручать это прислуге; ей нравилось не задумываться о деньгах и ухаживать за собой. Она наконец-то поверила, что она красива, и больше не спрашивала себя, за что Вуглускр среди всех выбрал именно её. Эта жизнь была бы слишком хороша, если бы не тёмная сторона Вуглускра, если бы не страшное животное, готовое уничтожить любого, кто посмел бы ему возразить.

И она больше не возражала.
Не смела.

* * *

Ещё был секс.

Мышка не сказала бы, что секс в её жизни был главным. Был ли он лучшим, она тоже не знала: Вуглускру она досталась девочкой, неумёхой, и он всему учил её сам, учил делать так, чтобы было хорошо ему. Ей… было, наверное, тоже неплохо, но его мало заботил этот аспект. Вуглускр во всём видел прежде всего себя, думал лишь о себе и только собой был горд.

Нет, поначалу, конечно, обучая Мышку нехитрым премудростям, он делал с её телом такое, чему она не знала названия, но от чего она хотела визжать от счастья и захлёбывалась в восторге. Он мягко сжимал зубы у неё на загривке, отчего тело само выгибалось ему навстречу, а он находил её маленькую дырочку между ног и входил в неё то плавно, то резко, и она кричала от сладкой боли. Ему нравилось, как она кричит. Он даже сказал ей об этом, и после этого она прекратила сдерживать стоны. В белых алебастровых панелях комнаты её крик усиливался, звенел, и она плакала от боли, но это была сладкая боль, на которую она была согласна снова и снова. Она не знала, бывает ли иначе. Она стирала об мягкий ковёр коленки и локти — до проплешин в пушистой шёрстке, она с трудом распрямляла хвост, когда Вуглускр ебал её по нескольку часов к ряду, а он был способен на такое. Она быстро запомнила: если он входит в неё быстро и резко, то она, скорее всего, не успеет кончить, и нужно прислушиваться к его дыханию, чтобы вовремя закричать. Если же он начинает с игривых покусываний, то тут она успеет кончить несколько раз, достаточно лишь расслабиться и полностью отдаться его воле: он знает, что делать с ней, главное — не отключиться от переизбытка счастья, как однажды с ней было. Он не ругал её тогда, но по его лицу она видела, что он был недоволен, и далее старалась избегать подобных эксцессов.

Конечно, она хотела бы, чтобы всё происходило так, как она видела в фильмах для домохозяек. Как она представляла себе, вспоминая ту красную гвоздику, которой он сумел приманить её в своё логово… Чтобы он подходил к ней сзади, мягко и ненавязчиво обнимая. Чтобы нарочито-небрежно ловил её, а она убегала бы от него через анфилады комнат, чтобы упасть в конце концов на постель или в объятия мягкого, длинного ворса ковра… Чтобы нюхаться носик к носику, щекотать друг друга коготками, играть хвостами друг с другом, дразнясь и одновременно разжигая страсть. Ей, конечно, и в голову не приходило заговорить с ним об этом. Что могло быть более немыслимым, чем дать Вуглускру понять, что он был не идеален? Пойти на это Мышка не могла, слишком хорошо запомнила его первый урок. Поэтому она училась получать удовольствие от того, что он делал с ней по своим представлениям о приятном. И надо сказать, что сила привычки — это великая вещь. Мышка научилась расслабляться, когда огромный член входил в неё, когда жёсткие пальцы сдавливали её до синяков, когда тяжёлое тело неудобно приминало выгнутый хвост. Боль была синонимом счастья. Боль была синонимом секса. Боль была синонимом любви.

Разве могло быть по-другому?

Эпилог. Imperativus

— Войдите.

Она входит в его кабинет — как когда-то давно, в первый раз, когда он был ей загадочным «В». С тех пор прошло несколько лет, и Мышка превратилась из хорошенькой девушки в красивую женщину. Она уже научилась хорошо одеваться и достойно держать себя при коллегах Вуглускра. Её страх, как и все прочие чувства, безраздельно принадлежат ему, и посторонние видят только ухоженную и скромную спутницу, на зависть любому.

Она входит в его кабинет, подходит к столу, обходит его. Она не смотрит ему в глаза без разрешения, но контролирует каждый его жест, как и он — её. Это игра, в которую они играют уже несколько лет. Они выучили наизусть повадки друг друга, и Мышка готова поспорить, что Ву всё-таки любит её: ведь если он способен заметить кого-то, кроме себя самого, значит, этот кто-то ему очень важен.

— Я должна напоминить тебе об одной вещи, Ву, если позволишь, — наклоняется она к самому его уху. Её дыхание шевелит волоски, и он чувствует дрожь возбуждения. Вот негодяйка! Он не может сейчас встать и всё бросить, не может выебать её прямо здесь: он ждёт важного звонка. Она вечером поплатится — он будет ебать её долго и вдумчиво… Мысли об этом помогают ему немного совладать с собой.

— Напоминай.

— Сегодня у нас годовщина, мой милый. Пять лет, как мы вместе. Я и не думала, что ты будешь держать в голове подобные мелочи, но мне простительно, как ты считаешь?

Он усмехается. Хороший заход. Эта девочка быстро учится. Пожалуй, её нужно поощрить.

— Чего же ты хочешь? Букет? Ресторан? Романтический ужин? Скажи мне, я распоряжусь…

— Возьми меня в жёны.

— Что?..

Она смотрит ему в глаза, смотрит прямо, без разрешения — но его это внезапно не раздражает, а наоборот, веселит. Надо же, воспитал себе спутницу жизни! А впрочем, почему бы и нет…

— У тебя есть четыре часа, чтобы выбрать и заказать всё необходимое, — весело кивает он ей. — Приступай.

— Спасибо тебе, — она нежно трётся носом об его щёку и прикасается к его хвосту кончиком своего хвоста; затем разворачивается на каблуках и, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать вприпрыжку, выходит из комнаты.

Он будет её ебать. Он будет орать на неё, срывая всё недовольство другими на ней. Он будет порой даже поднимать на неё руку. Но он её любит и будет её любить. И будет ей делать подарки, особенно, если ему об этом напоминать. И обеспечит ей счастливую жизнь и достойную старость. А если так, то так ли важно, что он груб и эгоистичен? Ведь богатый эгоист со связями лучше, чем нищий алкоголик?

Или нет?

И стоит ли задавать себе вопросы, если ты всего лишь Мышь? Нет, не так.

Стоит ли задавать себе такие вопросы, когда ты сама решила, что любишь Вуглускра?